Барымта – кровная месть номадов

В характеристиках, даваемых представителями русской колониальной администрации некоторым казахским джигитам, особо славные из них часто называются барымтачами и разбойниками. Между этими популярными специальностями многие, занимающиеся историей, ставят знак тождества.

Но это, изначально, не совсем так. Разбоем на степных просторах промышляли единицы. Если, конечно, речь не шла об узаконенных поборах с транзитных караванов – что, впрочем, к разбою не приравнивалось, а считалось у степняков вполне легальной и исконной статьёй пополнения бюджета, едва ли не благотворительностью по отношению к крышуемому купечеству.

Барымтой же занимались практически все уважавшие себя джигиты. И это занятие было, с одной стороны, воплощением мужской удали, молодеческой забавой, а с другой – способом восстановления попранной справедливости. Барымта (баранта), онтологически акт юридический, а не криминальный. Эдакая экономическая вендетта. Своеобразный вариант «кровной мести» у номадов – без пролития крови (по крайней мере – большой крови).

В Толковом словаре Даля сказано: «Баранта тем отличается от военных набегов, что нападающие, из опасения кровомести, идут без огнестрельного и даже без острого оружия, а берут ожоги вместо копий, обух и нагайку».

Главной целью всех подобных акций был увод не абы какого скота, а, в первую очередь, лошадей. Баранов и овец если и брали, то, как правило, просто для того, чтобы причинить вред – их потом всё равно теряли во время неминуемой погони, или в трудной дороге.

И в этом видится мне не только практический смысл, но и глубокие исторические корни явления. Недаром ведь степные кочевники превратились в воображении античных народов средиземноморья в странные гибриды коней и людей – кентавров. Потому что, по большому счёту, именно такой симбиоз человека с лошадью позволил номадам выжить, освоить безбрежные пространства Великой Степи и породить великие кочевые цивилизации, периодически сотрясавшие земной миропорядок.

Если бы не «иппологическая» составляющая, то у степняков вообще бы не было никаких шансов одержать хоть одну победу в столкновении с армиями осёдлых соседей. Потому-то такой древностью веет от института барымты, и так логично желание всех супостатов лишить друг друга основного и единственного преимущества в степной войне. Крыльев…

Однако времена менялись, а с ними вместе менялись и значения, былая доблесть всё более выхолащивалась и становилась пережитком. Алексей Лёвшин, первый исследователь казахского быта, в частности, ещё в 1832 году писал: «В прежние годы баранты производились, как говорят, только по приговору судей или старейшин, и тогда только, когда виноватый решительно отказывался удовлетворить истца. Ныне же всякий обиженный, обокраденный, или недовольный собирает шайку наездников, приезжает с нею к своему неприятелю, нападает на его жилища и угоняет табуны и стада его».

Но для кочевников, не привязанных к памятникам истории, их героическое прошлое всегда было материей гораздо более осязаемой и живой, нежели для осёдлых народов, постоянно живущих на руинах своего былого. Вот и фигура барымтача продолжала оставаться зримым воплощением славной истории. «Есть удальцы, – пишет известный путешественник Николай Северцов, – для которых не награбленный скот, а процесс баранты составляет наслаждение; те перекочевывают из рода в род, ища баранты, как кондотьеры; и так как это уже виртуозы в деле набегов – то их везде и принимают, и ценят...».

Свой «статус кво» эти степные удальцы сохранили даже тогда, когда грань между разбоем и барымтой размылась окончательно, и «барантачи» стали настоящей напастью в краях кочевников. Так что к середине XIX века по Степи гремела слава отдельных «профессионалов», с одинаковой виртуозностью промышлявших как романтичной барымтой, так и банальным разбоем. В зависимости от обстоятельств. ­­­­­­

Но в народе, по инерции, всё равно и всё ещё продолжали относиться к лихому промыслу барымтачей с нескрываемой симпатией. А то даже и восторгом. Памятуя про ту идею социальной справедливости, которая некогда лежала в основе этого явления, и взахлёб пересказывая из уст в уста захватывающие истории про их подвиги.

Однако представители русской власти, всё более и более бравшей под контроль жизнь своих новых подданных, думали по-другому. Для чиновников белого царя и апологетов западной юриспруденции было нонсенсом, от чего цыганин, укравший кобылу у крестьянина, считался конокрадом, а джигит, уведший целый табун из чужого аула, становился героем. Ведь формально и тот и другой были гражданами одного государства, подвластными одним и тем же законам. А когда одни граждане наносили ущерб другим – это был непорядок, государство не могло оставаться в стороне.

Несмотря на то, что при формировании российской колониальной политики на местах старались максимально сохранять местные юридические институты и даже поддерживали существовавшие веками законы «обычного права», «баранте» была объявлена настоящая война. Для того чтобы до конца осознать корни решимости Империи покончить с «этим злом», необходимо понять то, что хорошо поняли чиновники России – барымта несла в себе не только разрушительные экономические последствия, но и опасное свойство мгновенного перерождения из плоскости социальной (или криминальной) – в политическую.

Дело в том, что ввиду своей широкой специализации и гипервысокой мобильности «барымтачи» легко становились орудием в тактических планах политических антагонистов Империи. Силой, способной быстро перепрограммироваться против любой власти. Особенно в таких местах, где целые народы всё ещё были разделены постоянно меняющейся границей, а среди новых граждан оказывалась масса тех, кто стал таковыми не по собственному желанию, а лишь в силу обстоятельств. Вот когда вновь явилась потребность в архаичном искусстве степных удальцов! У разбойников появлялся шанс снова превратиться в героев. Чем они и пользовались.

Война, таким образом, объявлялась не барымте как искусству, а барымтачам как классу. Отсюда становился ясным ещё один любопытный юридический казус той эпохи: почему украсть невесту – преступлением не считалось, а угнать скот – становилось делом подсудным. Но были ещё тонкости. На тех, кто не высовывался из своего патриархального мира, не посягал на скот русских крестьян и не трогал войсковых табунов – часто смотрели сквозь закрытые глаза. Не говоря уж о прямом покровительстве тем «удальцам», которые ходили грабить на сопредельные вражеские территории, попутно выполняя поручения разведывательного характера.

Истины ради нужно заметить, что в Туркестанских и степных войнах «баранта» вообще-то была широко распространённым и своеобразным способом ведения позиционной и партизанской войны с обеих сторон. И в этом деле преуспевали не одни только казахские джигиты. Русские казаки не менее охотно участвовали в скотоугонных операциях, совершаемых как с тактическими, так и с карательными целями.

0
Голосов еще нет

Материалы по теме:

Задать вопрос автору